Почему врачи реанимируют даже тогда, когда кажется, что все бесполезно

— Донецкая, 90, корпус 5. Восемьдесят пять лет, без сознания, на квартире. — Егор сообщил о прилетевшем на навигатор вызове. Присвистнув, водитель развернул «мерседес» на сто восемьдесят, и машина завизжала светомузыкой.

— На квартире. Попахивает реанимацией, — рассуждала я, подавая коллеге перчатки.

— Или констатацией… — Напарник был менее оптимистичен, но улыбался, имея за плечами большой опыт и понимание лишенных прикрас реалий нашей работы.

<...>

Поднялись на этаж. Двери настежь открыты. Явно нас здесь ждут по экстренной причине.

— Здравствуйте. Как вы быстро. — Встревоженное лицо мужчины средних лет в очках. — Он сегодня целый день какой-то ослабленный был. А потом смотрю — перестал дышать.

Быстрым шагом мы проникли вглубь квартиры. На кровати лежал мужчина без сознания. Непреложным шестым чувством (на скорой его часто называют «чуйка» или «жопометр», хотя я верю, что это нечто большее) мы с коллегой единогласно распознали, что в теле еще теплится душа. Я подошла к мужчине и слегка запрокинула голову, открывая дыхательные пути. Экскурсия грудной клетки, звук дыхания и ощущение потока выдоха не определялись. Егор в это время включил кардиограф и накинул на конечности основные электроды. Монитор протянул прямые линии.

— Давно не дышит?

— Примерно минут десять, максимум пятнадцать, — вызвавший бригаду мужчина всем своим видом выражал надежду.

— Чем-то болел? Может, онкология?

— Да нет… Инсульт у него был два года назад. Вроде восстановился, но последние дни мало общался, больше лежал.

Коллега вздохнул и недоуменно посмотрел на меня. Он знал, что прошло довольно много времени и, если и удастся завести сердце, мозг, скорее всего, уже претерпел необратимые изменения. Мужчина тоже смотрел на меня через толстые стекла очков, будто чувствуя поднимающийся изнутри сердца импульс хоть как-то помочь.

— Давай на пол, — это было не предложение, но и не команда. И совершенно не моя инициатива. Бог натянул невидимые струны, связующие мое существо, и сыграл этот аккорд.

Напарник нажал на навигаторе кнопку «Реанимация» для вызова «на себя» хоть какой-то бригады. Взявшись за углы простыни, мы втроем стащили нехуденького дедушку с постели. Июльское солнце нещадно нагрело пыльную комнату с восточной стороны и сбежало по другому борту девятиэтажки. Я скинула форменную жилетку, пальцами нашла среднюю точку между верхним краем грудины и мечевидным отростком больного и начала качать.

— Раз, два, три…, десять. Раз, два, три…, двадцать, — через три десятка качков Егор наложил под мои руки плоские электроды-наклейки автоматического дефибриллятора.

— Идет анализ ритма, не касайтесь пациента. — Мы подняли руки и отпрянули назад, следуя командам столь нелюбимого мной искусственного интеллекта. — Дефибрилляция не показана, продолжайте КПР.

— Не женское это дело, — буркнул напарник и аккуратным движением отодвинул меня от страдальца. Снова он был абсолютно прав. Обычно, если на бригаде двое, компрессии проводит именно лидер. Второй же номер обеспечивает остальные многочисленные мероприятия. Потом коллеги меняются. Я открыла реанимационный набор, вскрыла ларингеальную трубку, установила ее в дыхательные пути больного и зафиксировала. Интубировать я тогда не умела.

— Раз, два, три…, тридцать, — Егор проделал цикл из тридцати компрессий. К этому моменту мною был собран ручной аппарат ИВЛ: фильтр, амбушка, простейшая магистраль, кислородный баллон, резервуарный мешок. Подсоединила фильтр к ларингеалке. Зашипел кислый. Еще несколько циклов.

— Идет анализ ритма, не касайтесь пациента. — «Господи, что скажешь?» — молилась я, ощущая внутри ответ. Сюда он не вернется. — Дефибрилляция не показана, продолжайте КПР.

Я сменила Егора. Наскоро он поставил катетер в не спавшуюся, а уже расслабленную, лишенную тонуса вену и подсоединил шприцевой насос-перфузор с адреналином. Через каждые пять циклов мы менялись. Раз в три минуты «Шмель» испускал адреналин, а самый сильный (после фтора) газ-окислитель непрерывно шипел.

«Господи, ну, может, все же?» — я продолжала молиться, все ярче ощущая отрицательный ответ. Не волнуйся за него. Он в Моих руках. Но не останавливайся. Представь себя на месте его сына.

Похоже, Божий план состоял в том, чтобы дать понять родственникам, что было сделано все возможное. Один из вариантов реанимации по социальным показаниям. На мгновение представила своего отца, лежащим между небом и землей, и бригаду, разводящую руками, даже не пытавшуюся качать. Брр… Я поежилась.

— Раз, два, три…, двадцать. Раз, два, три…, тридцать. — В по-прежнему открытые двери влетела врачебная бригада нашей подстанции.

— Здрасте, дядь Саш, — улыбнулась я, продолжая НМС. — Опытный доктор улыбнулся в ответ и начал шептаться с Егором. Медсестра, работающая с Николаичем, приняла у меня смену и начала компрессии со свежими силами. Отрывая руки от грудины деда и разделяя ответственность, я почувствовала, что была мокрая как мышь. Позже я вспоминала этот день как самый жаркий в моем первом году работы на 84-й подстанции.

Бригада приняла у нас больного. По прошествии тридцати минут от начала реанимационных мероприятий сердце не завелось. Александр Николаевич достал розовый бланк и констатировал биологическую смерть.

— Спасибо… Спасибо большое, что не оставили нас в беде, — сын умершего был спокоен. Будто слышал мой диалог с Богом и все понимал. Я опустила глаза и обняла его. Знала, что слова сейчас бессмысленны. Дверь соседней комнаты открылась, и в ее проеме показалась пожилая женщина. Жена. Она посмотрела на меня неожиданно светлым взглядом, и стало неимоверно тепло. Мы не сказали друг другу ни слова, но были так близки, будто наши духовные, божественные составляющие взялись за руки.

Повесив через плечи наискосок дефибриллятор и кардиограф, я вышла. Егор немного помялся на пороге и последовал за мной, задевая толстой оранжевой сумкой реамнабора косяк.

— Спасибо, Юль.

— И ты будь здоров, бро. А за что, собственно?

— Я сомневался. Хотел его законстатировать сразу. Но мы правильно все сделали. Да и потренировались, что немаловажно.

— Согласна. Только вот теперь тебе карту писать.

— Бумага все стерпит, — напарник улыбнулся и закурил, пока я расставляла в машине оборудование.

Я свято верю, что вне зависимости от личных настроений и состояний мы должны делать все, что можем, как бы ни было страшно, лениво или, по нашему мнению, бесполезно. Это как вспахать землю на своем участке или подмести свою сторону улицы. В остальном комбинированная, комплексная ответственность за все происходящее с каждым человеком и в мире в целом лежит на Боге.

— Вася, поехали, Голованова, 155, травма головы. — Коллега хлопнул дверью «мерседеса», водитель завел мотор, а я закрыла глаза, чтобы немного отдохнуть в молитве.

Книга «Не бесполезно» Юлии Важениной, а также еще 92 издания, рассказывающие о здоровье и медицине, вошли в шорт-лист премии «Здравомыслие».