То, что вы не знали о Франсиско Гойе: как катаракта повлияла на его искусство
Группа испанских окулистов, Хосе М. Перес-Трульен, Франсиско Х. Аскасо и Мария Х. Аурия, нашла доказательства того, что <...> Франсиско Гойя (1746–1828) <...> страдал возрастной катарактой. <...>
Эволюция стиля Гойи в его более поздних работах подтверждает, что у него была катаракта, причем ее признаки находят с 1815 года.
Выцветшие темные фоны, которые по мере прогрессии болезни становятся все более и более размытыми, «смазанные» силуэты — все эти знаки болезни предстают во всей красе в творчестве Гойи начиная с 1827 года. Портрет внука, Мариано Гойи (1827), многими считается «предвестником» импрессионизма: крупные мазки, «неряшливость» прорисовки. Тем не менее мазки Гойи настолько однотонны, что уши практически не отличаются от фона, и весь камзол написан одной краской.
Процесс старения линзы, отображенный в картинах Гойи с однотонным желтым вместо разнообразия оттенков, можно довольно ясно распознать на портретах Марии Мартинес де Пуга (1824), Хосе Дуасо-и-Латре (1824) и Хуана Батисты де Мугиро (1824). Особенно ярко он иллюстрируется изображением золотых пуговиц пальто на портрете Жака Гало (1826). И «апофеозом» катаракты является неоконченный портрет Хосе Пио де Молины (1828), где все дефекты зрения уже невозможно скрыть ни задним фоном, ни мазками».
Но это то, чем страдал Гойя в старости. А что же было до?
Известно, что какие-то «проблемы со зрением» мешали ему следовать академическим нормам, которые требуют точности и аккуратности в линиях, форме и цвете. И его бунт против норм академизма был отчасти обусловлен этим. Эта проблема объясняет и его Informe a la Academia (письмо в Академию), и его новую технику — скетчинг, — и даже его публичное выступление в Бордо, где он заявил:
«Я вижу образы: только фигуры, которые „подсвечиваются“ изнутри или не подсвечиваются, фигуры на переднем плане как будто движутся на меня, а сзади — от меня. Мои глаза никогда не были в состоянии различить детали. Я не могу сосчитать пуговицы на пальто у проходящего мимо человека, и моя кисть не может видеть больше меня» .
Уже в 1787 году в письме к своему другу, богатому арагонскому торговцу Мартину Сапатеру, Гойя пишет:
«Как я могу радоваться, если не вижу тебя? Приезжай скорее и привези с собой хорошего настроения, да, и не забудь о моих новых очках, так как я перестал видеть в старых».
Художнику в тот момент было чуть за 40, и, конечно же, потребность в смене очков могла быть признаком ранней дальнозоркости (пресбиопии).
У Гойи есть автопортрет в очках, который датируется интервалом между 1797 и 1802 годами. Существование с детства дальнозоркости у Гойи как раз подтверждает его фраза «Мои глаза никогда не были в состоянии различить детали». Однако, опять же, это не все.
Первые признаки серьезного заболевания появились в ноябре 1792 года, когда он пожаловался на головные боли, головокружение, шум в ушах, временную слепоту, кроме этого, его правая рука онемела и плохо двигалась. Способность видеть относительно быстро восстановилась, все реже стали мучить головокружения и нарушения координации движений, а правая рука еще долгое время оставалась недееспособной. В письме от 29 марта 1793 года С. Мартинес описывает Мартину Сапатеру состояние Гойи:
«Шум в голове и его глухота не уменьшились, но его зрение стало лучше, и он не чувствует себя таким слабым и опустошенным, как ранее. Он уже способен подняться и спуститься по лестнице, и, наконец, он вновь начал заниматься тем, что любил делать до болезни» .
Но слух безвозвратно исчез, и Гойя до конца жизни оставался глухим.
Этот зловещий кризис, произошедший с художником в возрасте 46 лет, наложил свой отпечаток на образы его произведений. В палитре стали преобладать нейтральные тона: коричневый, серый и черный, которые как будто освещались яркими цветовыми пятнами.
Специалисты также указывали на то, что Гойя применил новую технику написания кистью: линии стали короткими и неряшливыми, нервными. В этот период Гойя создал первую серию графических эскизов, насчитывающих 80 металлических пластин, Caprichos («Причуды»), которые бессвязны и нелогичны, как сны или галлюцинации.
В годы гражданской войны Гойя, как и многие его друзья и сограждане, стал «пленником, который запутался в сети противоречий и внутренних конфликтов». Начиная с 1810 года появилось в общей сложности 82 гравюры из серии «Ужасы войны», которые не были опубликованы при жизни.
Он и его семья пережили ужасный 1811-й голодный год в Мадриде, его жена Хосефа умерла в июне 1812 года, и 66-летний глухой старик остался один в своем доме.
Последние годы жизни художник провел в Париже (с 1824 года). Все меньше и меньше он посвящал времени творчеству.
Весной 1825 года Гойя вновь тяжело заболел. На этот раз врач установил диагноз «паралич мочевого пузыря» (?). Однако в этот момент художник все же не переставал творить. Он наносил краски пальцами или кусочками сукна, использовал жидкие краски, которые втирал в полотно.
В медицинском заключении от 29 мая 1825 года, подписанном врачами Лафаргом и Л’Оливейрой, описываются некие «опасные» изменения зрения и общего состояния пациента, которые трактуются как тяжелые и даже жизнеугрожающие. 20 декабря 1825 года Гойя признался другу:
«Мое зрение, моя рука, мои кисти и все, что я умел и люблю, даже моя сила воли, подводят меня».
За несколько дней до смерти у Гойи развился правосторонний паралич, и он потерял способность говорить. В ночь с 15 на 16 апреля 1828 года в два часа он умер...
Что же за загадочная болезнь изводила великого художника?
К сожалению, в описании его болезни нет описаний или банальной информации от врачей. Нет и точного описания состояния его глазного дна (а ведь тогда уже был доступен осмотр) или исследования слуха. Нет ни одного лабораторного параметра. Собственно, для конца XVIII века это неудивительно, но это делает любые предположения о болезни Гойи трудно подтверждаемыми или опровергаемыми.
Изучая его окулярные симптомы, можно очертить спектр возможных причин его болезни следующим образом:
- Нейросифилис (Sanchez de Rivera 1943; Shapiro 1966).
- Синдром Фогта — Коянаги — Харада (Cawthorne 1962; Vargas 1995; Ivanisevic & Ivanisevic 2015).
- Отравление свинцом (сатурнизм) (Niederland 1972; Rodriguez 1993).
Источники: Ivanisevic & Ivanisevic 2015, Casanovas 1967, Ravin 1985, 1997, Matheron 1890, Canellas 1991.
Книга «Хроническое искусство. Влияние болезней на великие картины» Татьяны Кирсановой, а также еще 92 издания, рассказывающие о здоровье и медицине, вошли в шорт-лист премии «Здравомыслие».
